← камень собраний
Зайцелов намеренно держится подальше от центра поляны, где они прощались в последний раз с телом Лютик. Вместо этого — отводит ученицу в сторонку, под тень облюбленного им в новом лагере камня, формой своей образующего удобный навес; если вглядываться не слишком придирчиво, внешне он похож на вырывающийся из под земли клюв хищной птицы. Место это частенько скрывает его от небес, угрожающе раскинувшихся над головою — так что даже сейчас, притаившись с Зарянкой в нехитрой выемке выбранной им скалы, Зайцелов чувствует, как душа его слегка успокаивается. Поодаль от чужих глаз и лишнего шума.
Не звучи это на проверку ужасно, он бы даже подумал, что один плюс во всей веренице бед и трагедий племени Ветра все-таки есть: занятый по большей части совершенно иными переживаниями, воитель, боящийся неба, уже практически не вспоминает свой страх.
Потому что на горизонте замаячили перспективы, пугающие намного сильнее, нежели возможность быть схваченным и поднятым в воздух за шкирку особо изголодавшимся ястребом, с высоты своего полета принявшим тебя... да, за зайца. За дичь; за свой ужин.
Зайцелов вздрагивает. Потом, обратив взгляд к Зарянке, вздрагивает еще раз — но на этот раз только внутри, напоровшись на пустоту под чужими прикрытыми веками. Ученица не проронила ни слова за все то время, что Зайцелов уводил ее чуть ли не толчками от некрасивой сцены с участием матери, и отчасти, самым маленьким, наивным кусочком себя он надеется, что именно в устроенном Сухолапкой скандале кроется причина зарянкиной внешней ошеломленности; однако все остальное кричит, надрываясь, что корни проблемы взрылись гораздо, гораздо глубже. И Зайцелов не уверен, что ему хватит сил, чтобы вырвать эти корни бесследно.
— Как дела? Мы на тренировку…? — невпопад роняет Зарянка и улыбается так, как молодые кошки совсем не должны улыбаться — искусственно и как-то поломано. Наставник смотрит на нее с осторожностью, чувствуя как никогда ответственность за следующие слова; какими бы они в конце концов ни были, и, присев, увивает лапы хвостом — потуже, чтобы удержать инстинктивный порыв начать им нервно размахивать.
— Нет, — отзывается Зайцелов, обернув голос в бархат заботы, несколько опечаленной, — ...И завтра, скорее всего, тоже нет.
Он прикусывает язык внутри рта от напавшей задумчивости.
Как бы ему не хотелось, чтобы Звездное племя распорядилось иначе, но как случилось, так и случилось — им с Зарянкой обоим на своем юном веку пришлось наблюдать, в какой жестокой форме к некоторым из них является смерть. Гибель матери снится Зайцелову значительно реже, чем тогда, в ученичестве, когда рана была свежа и кровоточила чернотой — и, тем не менее, воспоминания его четкие, как картинка; как отражение в стоячей воде, не встревоженной ни течением, ни упавшей в нее с берега камнем. Вероятнее всего, думает он болезненно, что-то похожее будет преследовать теперь и Зарянку — и никакие его действия и слова не смогут замылить в памяти произошедшее. И все же, он чувствует, что обязан сделать хоть что-то, потому что ему в свое время не к кому было обратиться за такой помощью: Ясколка с Кожаном переживали ту же трагедию, и вываливать на них свою боль поверх собственной было бы эгоистично, жестоко. Отец ходил мрачным, задумчивым — больше последнее, все чаще понимает Зайцелов, возвращаясь к тому времени в своей голове, и обращался всегда к словам о предназначении, о том, что мама теперь в лучшем мире, и что лучшее, что они могут сделать — это чтить ее память согласно традициям и жить дальше.
Что же касается Молнии... он был Молнией. Зайцелов ни на секунду не ждал от него понимая своей боли, и ему ни в коем случае не хочется быть таким же наставником для Зарянки. Он должен быть опорой, поддержкой; он должен ее защитить, даже если битву придется вести с мыслями внутри ее головы. А это, он знает сам по себе, намного более тяжелая война, нежели с противником из плоти и крови.
— Я был немного младше тебя, когда умерла моя мать.
Взгляд его, все это время избегавший углубления от тела в снегу, ныне взгрызается в него намертво, почти что без мысли. В данный момент Зайцелов видит не то, что осталось последним напоминанием о похороненной Лютик — он видит, взывая к воспоминаниям, картину гибели собственной матери.
— Мы были на охоте на пустошах — я, она и еще пара воителей. Я был... ужасно рад, что смог хоть ненадолго вырваться из-под крыла Молнии, поэтому не особо следил за тем, что было вокруг, — "глупый, глупый", — Когда появилась птица, я был последним, кто сообразил, что к чему. К тому времени она уже взмывала в воздух вместе с мамой в своих когтях.
Зайцелов останавливается, давая себе время на передумать, потому что тем, что он собирается сказать дальше, он не делился до этого момента ни с кем — ни с наставником, ни с Тучегоном, ни даже с семьей. Потом, впрочем, он думает о пустоте на глубине глаз Зарянки, и продолжает с вновь обретенной решимостью:
— Я был достаточно близко, чтобы услышать звук, с которым она упала. Такой... короткий, а еще на удивление глухой — словно каждая кость в ее теле не сломалась от удара о землю. Ее глаза так и остались открыты, а изо рта текла кровь. Когда ее начали оттаскивать в лагерь, кровавый след тянулся из-под ее головы, — слова, какими бы страшными они ни были, покидают губы с неожиданной легкостью — как вес, нашедший долгожданный уклон, чтобы камнем покатиться вниз со скалы. Зайцелов прикрывает глаза, до этой секунды не моргнувший ни разу, и впервые за время рассказа вновь поворачивает голову по направлению к ученице. Воспоминание услужливо улетучивается, подобно тому, как после содранной с царапины корки смазываешь движением кровь, и больше она не сочится, — Я уже даже не мечтаю о том, чтобы забыть, что случилось в тот день. И я знаю, что ты тоже не забудешь произошедшее вчера с Лютик, Зарянка. Но я хочу, чтобы ты вместе с этим запомнила накрепко еще одну вещь — ты никак, ничем не могла ей помочь. И твоей вины нет ни в чем. Ты слышишь? — он не ждет отклика и припечатывает, слив в голосе отцовскую мягкость и стальную уверенность, — Я обещаю.
В конце концов, в повисшей вокруг тишине — позванивающей и как будто бы девственной; очищенной — Зайцелов смотрит на нее и вздыхает, произнося с несколько запоздалым облегчением:
— Слава предкам за то, что ты осталась цела, — и, поднявшись на лапы, пару раз прилизывает зарянкины пестрые уши — чтобы напомнить себе о том, что она в порядке, что она с ним и она в безопасности. А со всем остальным... они справятся; по крайней мере, Зайцелов более чем готов побороться за свет в шипучих и желтых, как солнце, глазах своей ученицы.
Отредактировано Зайцелов (2022-03-31 14:06:43)
