Наградой за откровенность стал полный незамутнённого изумления взгляд, которым Маргаритка одарила его, сумев прямо под ним извернуться и оглянуться назад. Он действительно застал её врасплох, воитель уже не чаял, что она вообще на него посмотрит ещё хоть раз за эту ночь.

И снова ведёт сравнение с Ярошёрсткой, но уже в иной плоскости. Что ж, тут он сам виноват - потрудился вызвать ревность своими рассказами об их спарринге. Теперь почти жалеет об этом. Она с такой лёгкостью верит в самые ужасные вещи, что убедить её в искренности его слов становится практически невозможно.

А ему именно что хочется её убедить.

Чуть отворачивает подбородок, чтобы не щекотать её уши, устремляет взгляд куда-то на стену пещеры и вздыхает. Утомлённо. Отстранённо.

- Нет. Никому не говорил. До тебя.

Это сильнейшая степень откровенности с другим котом... наверное, за исключением отца, да и насчёт того сомнения - всё-таки отношения у них держались напряжённые, и Пепел хоть и не утаивал от него ничего, но и никогда не раскрывал перед ним душу. Теперь же... горькая ирония заключается в том, что Маргаритка слишком плохо его знает. Для неё это признание не стоит мышиного хвостика - даже если бы не принимала каждое его слово в штыки, всё равно не имела бы даже приблизительного представления о том, какую ценность он вкладывает в её истерзанные лапы. Может, именно поэтому он произносит это вслух. Зная, насколько оно не имеет для неё значения. Плевать.

Стремясь восстановить суверенитет, кошка выпрастывает лапы - Пепел над ней чуть сдвигается назад, освобождая узкие лопатки, оказавшись теперь грудной клеткой на примятой спине, - и принимается за умывание. Её мерные ритмичные движения под ним странно успокаивают. Он смотрит из-под полуприкрытых век на холку, на которую уже накапал крови со щеки, на треугольнички ушей - раньше они были серыми, теперь этот цвет сошёл. Она выросла. А он за это время не изменился. Или изменился и сам не заметил?

Почему она до сих пор не вырвалась и не сбежала? Боится, что он снова её перехватит? Может, просто показывает характер. Отстаивает себя на обломках растоптанной гордости, заявляя право лежать здесь столько, сколько захочет, чтобы уйти, когда захочет. Даже если ей это отвратительно - всё равно не теряет позы. Принадлежит ему, не принадлежа. Пепла накрывает глубочайшее чувство уважения.

Внезапно кошка сжимается всем телом, сдавленно всхлипывает - неужели всё-таки сломалась? От внимательного взгляда Пепла не укрывается ни один её жест - но он, разумеется, никак не может увидеть то, что возникает перед её целительским взором. Да и увидел бы, не понял - облик умершей звёздной наставницы Маргаритки ему ни о чём не говорит, хотя укоряющий взор её не требовал бы пояснений.

Пепел подозревает, что любой его вопрос или прикосновение скажутся на состоянии кошки негативно; да, он не может успокоить её ничем кроме, разве что, немедленного своего ухода из палатки, желательно из лагеря или вовсе из леса. Вот это действительно болезненно осознавать.

Опустив голову, принимается медленно, мягко вылизывать шерсть на её лопатках и загривке, расправляя, стирая собственную кровь - хотя до сих пор не потрудился смыть её с себя самого; царапины на скуле подсохли неприятно дёргающей корочкой, шерстинки вокруг них склеились.