Хорёк смотрит в ответ, улыбаясь, и Зайцелов не может не думать о том, как хотел бы себе хоть каплю ее уверенности в завтрашнем дне. Казалось, земля пойдет трещинами, либо небо упадет им на головы, а она будет все также посмеиваться, наблюдая за крушением мира с одним-единственным упованием в то, что каким-то образом все обойдется — и даже в толпе унывающих, потерявших ориентир соплеменников будет гореть пламенем веры и тем согревать всех вокруг.
— Всё будет в порядке, пока мы вместе, — роняет она в недвижимость воздуха между ними, пронзая Зайцелова лучистостью желтого взгляда, — Я уверена, что это — испытание от предков, и скоро нас ждёт новый знак, — заслышавший это, он не сдерживает мрачного вздоха, вырвавшегося полностью самовольно. Не то чтобы он не согласен с Хорёк в этом конкретном вопросе — взращенная в нем с молоком матери вера в проведение предков не дает до конца усомниться, будто бы они не ведают, что происходит; это вышито на самой подкорке, вдолблено в стенки черепа изнутри. Звездное племя всегда рядом, всегда наблюдает за ними — даже когда солнечный шар царит в небе, либо за облаками в ночные часы не разглядеть ни звезды. И все же...
"И все же..."
— Хотел бы и я быть также спокоен, как ты, — отзывается Зайцелов, не в силах удержаться от еще одного короткого взгляда на пространство поляны. Внутри у него все скребется и ноет за соплеменников, оставшихся пред ликом предков без чего-либо, кроме надежды — что, конечно же, лучше, чем совсем ничего, но проблема состоит в том, что у надежды нет рта, который сказал бы, куда им идти и какие решения принимать теперь, когда они остались без лидера; вопреки звездам, которые, говоря к слову, безустанно сияли неприкрытыми в небе ночь за ночью после побега Звездной Сойки, Зайцелов чувствует как никогда, насколько они одиноки, — Но еще больше мне хотелось бы знать, что именно мы делаем не так, раз Звездное племя раз за разом шлет нам какие-то испытания.
Зайцелов не находит в себе силы воли смотреть в глаза соплеменнице, когда делится с ней опасением ровно в пол-голоса.
— Когда погиб Вранозвезд, было страшно. Казалось, будто Звезды наказывают нас, а мы даже не знаем, за что, — он решает не озвучивать в присутствии Хорёк, что именно так он и думает сам по сей день — существует разве такое совпадение в мире, которое завело бы в одну палатку во время обвала всех авторитетных котов племени Ветра? — Но Звездная Сойка сама решила уйти. Никто не обрушил каменный свод ей на голову, она просто взяла и сбежала, — "позор, какой же позор", — и от этого почему-то страшнее, чем было тогда.
Тишина падает между ними, как камень, пока наваждение не разрушает подошедший унылый Куница. Зайцелов позволяет Хорёк утешить своего (теперь уже своего точно — потому что некому больше их разлучать, и это, наверное, должна быть хорошая новость, но стоит ли она всех плохих? Зайцелов сомневается) оруженосца, и на какое-то блаженное время голова его совершенно пуста; потому что не осталось сил думать, а только сидеть с опустившимся в смирении веками, и осознавать вдохи-выдохи. В последнее время он обнаружил, что принятие во внимание собственных тела и плоти помогает успокоить тревогу, когда та норовит всковырнуть разум ледяным, парализующим когтем, и с тех пор пытается по возможности просто сидеть и дышать. Быть благодарным за жизнь и за воздух, свободно поступающий в грудь.
Негромкий разговор Хорёк и Куницы долетает до него отдельными фразами, пока первая не врывается голосом в туман головы Зайцелова:
— Зайцелов, мне вспомнилось кое-что. Насчёт тоннелей, — вынуждая его передернуться, неохотно открывая глаза. Вот уж что-что, а такую тему он совсем не готов обсуждать — ни сейчас, ни когда-либо позже.
— Мы снова об этом? — хмурится Зайцелов, со всей искренностью не понимающий, почему это вообще сейчас важно. Ибо лично для него, с исчезновением Звездной Сойки, вопрос туннелей отошел настолько далеко на задний план, что последние несколько дней он ни разу о них и не вспомнил; и был бы счастлив, продолжайся оно так и дальше, однако Хорёк ни с того ни с сего решила выдернуть обратно в реальность, где душные и тесные ямы под землей все еще существуют, и где некоторые его соплеменники так и норовят сунуть туда свои головы.
— Когда-то, в Юные листья (кажется, ты был ещё оруженосцем?) наш с тобой патруль нашёл гнёздышко, оставленное птицей. Мы набрали из него перьев для королев и заметили, что дно гнезда твёрдое, промазанное глиной, — он кивает, припоминая. Это было до смерти матери, поэтому в голове предстает воспоминанием ярким и солнечным — в патруле том, если память его не обманывает, был также и ученик-Тучегон, всю дорогу приятельски пихавший Зайцелапа в плечо и смешивший его у Хорёк за спиной наиглупейшими шутками и каламбурами. Над которыми Зайцелап, конечно же, совсем-совсем не смеялся, и даже намека на улыбку ни разу не выдал.
Он спрашивает как можно ровнее:
— Хорошо. Причем тут туннели? — чтобы в случае чего не показаться невежливым по отношению к старшей; впрочем, его дискомфорт наверняка ей заметен и так — по ставшей напряженной спине и нервно дернувшемуся огромному уху.
— Что, если мы укрепим подземные проходы, как птица своё гнездо — ветками и глиной? Это может защитить нас от обвалов, — продолжает Хорёк с прокравшимися нотами воодушевления, и Зайцелов, пусть не разделяющий нисколько ее энтузиазма в отношении туннелей, по инерции все же задумывается над таким вариантом — и также быстро, вспомнив свое последнее пребывание там, приходит к выводу, что не стоит оно ни времени, ни потенциальных усилий. Слишком много возни для их племени с тем, что едва ли оправдывает возложенные надежды и планы: Зайцелов, хоть ты тресни его валуном по затылку, не видит никакого военного и охотничьего потенциала в этих дырах в сырой земле.
Зато он хорошо видел смерть, поджидающую их там, раскрывшую голодную пасть ненадежной, осыпающейся почвы. Рассмотрел со всех сторон ее земляные гниющие зубы, готовые сомкнуться в любую секунду и больше никогда не выпустить к небу и свету — поэтому, посильнее схмуривший брови, готовится уже было заявить о своем мнении вслух, но Хорёк не дает возможности.
— Подумай над этим.
Он хочет сказать:
"Я подумал над этим миллион и еще один раз, пока тащил своего брата за шкирку в лагерь после того, как он чуть не умер в туннелях," — но вовремя проглатывает забурлившие в горле эмоции, наблюдая, как собеседница удаляется на охоту с Куницей. Зайцелов бросает прояснившийся взгляд на значительно поредевшую за дни поисков кучу с добычей, и вина сворачивается у него в животе холодной и скользкой змеей. Они столько сил и времени бросили на то, чтобы найти и вернуть предводительницу, на всех наплевавшую, а кто в это время приносил еду племени? Кто в это время патрулировал племенные границы? Зайцелов едва может вспомнить, когда последний раз относил еду в детскую или старейшинам.
"Хватит себя жалеть," — чеканит в голове голос, напоминающий, как ни странно, наставника, и в этот раз Зайцелов его решает послушать. Настало время смириться с тем, что Звездную Сойку уже не вернуть, и жить в настоящем, где племя Ветра нуждается в нем.
И, кстати, о Молнии.
Зайцелов не сразу замечает его, уверенного взявшего курс на Камень собраний — лишь когда Зарянка, приблизившись, трется о него своим боком, осознает течение племени следом черно-белым воителем. Протест мгновенно поднимается в нем горячей непокорной волной, стоит лапам наставника коснуться предводительского насеста; с той лишь целью, чтобы воссесть, на том месте, откуда вещают лишь лидеры, и заявить во всеуслышание:
— Воины племени Ветра!
→ камень собраний
