Девица затрепыхалась, как пойманная бабочка, принялась отбиваться, бестолково хлопать по нему мягкими лапами - если и выпускала слабовольно когти, те лишь скользили по шерсти. Чтобы нанести разящий удар, в него нужно как минимум вложить силу. Звёзды, вы решили, что будет иронично наплевать на её воинское обучение и отправить в целительскую с вот этим?

"Нужно будет преподать тебе парочку уроков. Это никуда не годится", - вслух Пепел этого не сказал, поскольку слова всё равно не долетели бы до затуманенного слепой паникой разума Маргаритки, которая как раз распахнула пасть, внезапно вспомнив, что у неё есть голос.

Ну, ну, так не пойдёт. Им не нужна компания. Воитель слегка сместил вес на одну сторону, высвободив лапу, и вжал её головушку в мох, забив им рот, превратив "нет, нет, нет" в "ммм, ммм, ммм". Он продолжал ощущать грудной клеткой, как её грудь судорожно вздымается и опадает, а значит доступ к кислороду не перекрыт.

Со стороны, должно быть, даже примерно не заметно, какая отчаянная борьба происходит на подстилке, поскольку все импульсы Маргаритки глушатся им, как разбиваются о скалистый берег морские волны. Он ждёт терпеливо, не увеличивает давления, терпит, когда случайные пинки попадают по более чувствительным участкам.

Её силы иссякли спустя пару минут, и кошка обмякла; Пепел отпустил её голову, позволив судорожно отдышаться и откашляться. И ведь выходит, снова он напихал ей мха в морду. Их взаимодействия продолжают повторяться - будто крутятся по спирали, то и дело возвращаясь к одному и тому же, но каждый раз - глубже, интенсивнее.

Пепел опустил голову и медленно повёл носом по её шее - от плеча к уху, взрыхляя шерсть, наслаждаясь её запахом теперь уже неспешно, на правах победителя, отвоевавшего свой трофей. Хотя это не так. Она считает, что проиграла, что сдалась, но он лишь прорвал её первую линию обороны, ту, которая всегда мешает. Заставляет бестолково метаться и предполагать всякие глупости вроде:

— Ты правда готов убить меня здесь, посреди лагеря?

Воитель судорожно сглатывает, нехотя отрываясь от неё, чтобы восстановить зрительный контакт - но Маргаритка отвернулась, наплевав даже на то, что оголяет средоточие жизни, бьющееся под подбородком, лишь бы не видеть его.

- Но я никогда не хотел тебя убивать, - тихо роняет Пепел, изучая каждый коготок напряжённых черт её мордочки - как безнадёжное отчаяние на ней прикрывает твёрдое непокорное упрямство и волю к жизни, отошедшие сейчас на второй план.

Как же ей объяснить? У него не найдётся для этого подходящих слов. Вместо этого он медленно проводит языком по её беззащитному горлу к подбородку, раз, другой - эти точки всегда очень чувствительны у котов. Где-то там под его ласками прячется розоватый шрам от его же клыков.

— Тогда чего ты хочешь? - требовательное, озлобленное шипение даёт понять, что Маргаритка не сдалась, что она ещё держит оборону, последний рубеж, исходящий трещинами под его нежным подавляющим напором.

Её гневно дрожащий голос, её распахнутые в негодовании глаза выдают попытки удержаться за рациональное, разумное. Но собственное тело предаёт её, и порядочная, высоконравственная целительница подаётся к нему, изгибаясь в его объятиях, заставляя нутро распаляться, затмевая контроль. Пепел с присвистом выпускает воздух через сжатые зубы - он знает, что в ней это есть, чувствует. Почти добрался. Главное не спугнуть.

Кошка совершает ещё одну попытку вырваться, выкручивается под ним, но это не помогает, они лишь трутся друг о друга, сбивая шерсть, комкая мох. От её гортанного, рычащего урчания вибрация передаётся по его грудной клетке, резонирует внутри, сводя с ума. Пепел заводит лапу под её лопатки, теснее прижимая к себе, и приникает к губам, ловя её сбивчивое дыхание - на этот раз не выдавливая на язык сок смерть-ягод. Она уже и так отравлена им.

- А чего хочешь ты? - шепчет ей в усы, жарко дыша, переплетая хвост с её; подушечки лап покрываются испариной, кажется, сам воздух в пещере раскалился.

Во взгляде Маргаритки появилась какая-то трезвая твёрдость - словно те крупицы контроля, которые Пепел утратил, перетекли в неё. Она выпростала лапы и обхватила его за шею, притянула к себе - он поддался. Не то чтобы из доверчивости, скорее говоря "хорошо, делай". Потому как что она может ему сделать?

А может - бессовестно вплести в их милое укромное взаимодействие ещё одного стороннего участника. Стоило отвлечь её от Буреокого, как вспомнила про Ярошёрстку. Чем только голова у этой девицы забита? Пепел бы посоветовал ей расслабиться и насладиться моментом, но это будет звучать чересчур издевательски даже для него.

Он вздохнул, позволяя продолжать удерживать себя за шею. В их объятиях летают искры, причём отнюдь не романтически-милые, хоть и лежат в обнимку, как образцово-показательная парочка. Поговорим о Ярошёрстке, значит...

- Ну, сегодня она уступила мне, как видишь. Всё честно, всё по закону - как ты любишь, - отозвался невозмутимо, словно идея поговорить о соплеменниках и делах минувшего дня - самая что ни на есть естественная в их положении. - Право ночевать в предводительской палатке я забрал из нашего жаркого сражения, - продолжил уже более тихим, вкрадчивым тоном. - Коготь к когтю. Тело к телу. Так ты любишь?

Легко переворачивает разговор в плоскость, от которой по коже вновь бегут мурашки. Сама виновата. Ей вообще повезло, что не застала всю эту сцену в воинской палатке. Даже жаль немного. Сложно сказать, что бы впечатлило Маргаритку больше - то, как Пепел вжимал Ярошёрстку в кустовые заросли, или то, как по-дружески они смеялись над этим.

Его слова попали точно в цель - вся гамма эмоций Маргаритки как на раскрытой лапе: недоумение, попытки сложить два и два по поводу непонятных перемещений двух лидеров относительно палаток; затем сочная смесь из поднимающегося гнева, отвращения и... будет ли смело предположить, что ревности? Пеплу бы это действительно польстило, но юница, скорее всего, даже не осознаёт, что чувствует нечто подобное, если оно и имеет место быть. А может и нет.

Может, она беспокоится за благополучие Ярошёрстки. Хотя стоило бы за собственное, учитывая обстоятельства. Может, волнуется за племя и его будущее. С неё станется - в этой белой головушке столько места для возвышенных мыслей во благо племени, что аж тошно. Что это племя для тебя сделало? Как оно тебя защитило?

Никак. Защищать она может только сама себя. И наглядно это демонстрирует, замахиваясь лапой и ударяя его наотмашь когтями по уязвимой морде. Голова Пепла дёргается в сторону, скулу прожигает боль, он хрипло вскрикивает, вероятно, даря ей неслыханное удовлетворение. Ну, это было бы возможно, если бы она не потратила бесценный момент краткого триумфа на попытку вырваться, даже не проверяя его реакцию.

Ведь может же, когда захочет! И вовсе даже не беспомощная! В ответ на эту наглую атаку в нём пробуждается яростное исступление, куда более страшное, чем всё, что было до этого, потому что оно его захлёстывает, напрочь срывая все предохранительные клапаны, вытесняя всю предосторожность, всю бережливость, которая его ограничивала - да, Маргаритка, он был с тобой бережлив до сих пор!

- Я тебя ещё даже не начинал трогать! - утробно рычит, переступая всеми лапами, возвращая устойчивость позиции, пока белянка под ним выворачивается на живот, намереваясь дать дёру, и как же это неудачно с её стороны!

На этот раз он прижимает её всем своим весом, не щадя, опускает мятежный взгляд на нагло распушённый прямо перед мордой белый загривок в зелёных пушинках - и ухватывается за него, сжимает челюсти, слышит рвущийся из глотки кошки крик и вдавливает её морду в мох, наседая сверху, более не проверяя, есть ли ей чем дышать - а коли и нечем, так быстрее прекратит сопротивляться. Вонзает когти в подстилку, встряхивает головой - она дёргается под ним, как безвольная кукла.

И ярость неистовая вмиг переплавляется в желание, тёмное, терпкое вожделение, пробуждавшееся на задворках сознания всякий раз, как она оказывалась в непосредственной близости, а сейчас заполонившее каждую клеточку, скрутившееся тугой горячей спиралью внизу живота. Он не ждёт, он не спрашивает, лишь подмечает, как ослабляется её сопротивление - в очередной раз. И берёт.

Порывисто, с придыханием в стискиваемый в клыках загривок, оскверняя эту вырученную в честном бою палатку, эту преподнесённую племенем и предками должность, эту благословлённую небесами врачевательницу, её бережливо хранимую невинность, которую начал пятнать ещё давно, ещё тогда, на границе - и словно та первая встреча вела неумолимо именно к этому самому моменту, избежать которого было неподвластно судьбой. Он проник в её душу уже давно - а теперь проник и в тело. Отравил и его.

Какими тропами пойдёшь ты теперь, целительница? Что о тебе скажет хвалёное Звёздное племя?

Упоительный вихрь начисто снёс восприятие окружающей реальности; Пепел проигнорировал болезненное оцепенение Маргаритки, испытавшей ощущение ни с чем доселе не сравнимое - которое ей следовало подарить бережно, с нежностью, проверяя, комфортно ли ей, готова ли она. Впрочем, оно и вовсе не должно быть доступно ей по законам целительства - так что ей следует быть благодарной?

Ежу понятно, что благодарности в этой палатке делать нечего, но кое-что другое Пепел улавливает - как кошка подаётся навстречу его ритмичным, резким, глубоким движениям, как когтит мох и низко мурлычет - совсем не скромно и не целомудренно! От этого он хочет её ещё сильнее. Вторит хриплым урчанием, прижимает своей серой лапой её маленькую белую, вжимает в подстилку требовательно, страстно. Никто другой не покажет тебе этого. Никто другой не получит тебя т а к.

Мир замыкается на одной точке времени и пространства, на этом пике Пепел совершает финальный рывок и замирает, ощущая остаточную судорогу собственных перенапряжённых мышц и её тёплого податливого нутра. Размыкает сведённые челюсти, выпуская пташку из железной хватки - никуда ей теперь не упорхнуть, с переломанными крылышками.

Дышит тяжело, прерывисто, не спеша слезать, да и Маргаритка обмякла, не шевелясь, но рычит едва слышно, голос приглушен, и проклятия, которые она сыплет на своего насильника, всё ещё растворяясь в его жаре, кажутся почти неразборчивыми.

- Пещера обвалится, вот как, - шепчет Пепел ей на ухо, - Так и скажи, что хочешь остаться здесь со мной. Или просто останься.

Их запахи смешались, она забрызгана его кровью. Воителю не хочется смывать в себя этот дивный аромат. Он бы носил его на себе как знамя. Как оберег. Щёку саднит, но это ерунда. Боль только обостряет чувства. Завтра Ярошёрстка удивится этой отметине, ведь точно знает, что сражалась с ним без когтей. Отправит лечиться к целительнице - вот так ирония...

- Ты спрашивала, чего я хочу. Тебя. Я хочу тебя.

Не власти над племенем. Не разрушений уставов. Не реализации подлых коварных продуманных планов.

Но Маргаритка ему, конечно, не поверит. Она хочет демонизировать его. Приписать ему все мыслимые грехи. Уж сколько он сам себе приписывает - так вот у неё фантазии хватает куда как на большее!

Хотелось бы верить, что теперь, когда он получил от неё всё, наваждение спадёт. Она перестанет быть ему интересна. Перестанет отвлекать. Перестанет заполнять мысли. Но что-то подсказывает Пеплу, что теперь каждая встреча будет лишь пробуждать этот пышный сонм ощущений и воспоминаний, завлекая его всё дальше. Если бы Маргаритка хоть на десятую часть осознавала, какую ментальную власть обрела над тем, кто завладел ей физически... если бы она только знала.