Свое воинское ночное бдение Ледник — уже Ледокол — проводит в подобающем священном молчании, и это оказывается проще, чем кто-либо мог ожидать от вчерашнего юноши, с рождения привыкшего заявлять о своем присутствии всему миру посредством рта, что не закрывается.
Жизнь вспыхивает слепящими искрами, проносится за закрытыми веками воспоминаниями, выкручивающими душу до карминной агонии, и Ледокол позволяет слезам катиться по подбородку, пользуясь, как оправданием, всеобщей скорбью по Лучехвостой. Он оплакивает не только ее — сердце его скрежещет и ноет, в миллионный раз провожая в последний путь души матери и любимой сестры, он плачет за Севера, за ту его часть, которая умерла вместе с ними, за ту его часть, что ушла из племени вместе с Диковинкой, а еще он скорбит по себе; по тому, кем он должен был быть, но кем ему не суждено было стать. Этой ночью он принимает свое новое имя, но не с гордостью, а со смирением, которое ощущается камнем, привязанным к шее — он вечно будет влачить это бремя, бремя оставшегося, бремя выжившего, бремя последней надежды и последнего, уже наполовину проваленного, ожидания, и лучшее, что он может сделать сейчас и до конца своей жизни — это сделать вид, что в этом нет ничего кости-дробящего. Делать вид, будто он может сравниться, хотя бы на кончик хвоста, с тем, чем должна была быть Грозохвостка для этого племени, и притворяться изо всех сил, что он, пусть не идеальная, но хотя бы приличная ей замена. Что отцу будет достаточно его, Ледокола, чтобы все еще оставаться счастливым.
Рассвет приходит. С ним приходит и Север.
— Хей, — говорит. Ледокол лишь кивает в ответ, позволяя отцу лизнуть его в ухо, и радуется предварительно, что успел до его прихода вытереть соленую влагу лапой со щек.
Теперь уже точно — взрослый. Ему больше не позволено плакать даже в заговорщически укрывающих сумерках.
— Уже рассвет. Ты можешь отдохнуть.
"Отдохнуть," — он скользит глазами в сторону палатки воителей, нервно пожевывая щеку изнутри. Он не хочет там спать — не без Грозохвостки, но сил упираться у него совсем нет; равно как и желания досаждать Северу всяким нытьем, — "Видимо, у меня нет выбора в этом вопросе."
Ледокол послушно уходит в палатку, позволяя племени встречать новый день без него — хоронить Лучехвостую без него, потому что видит Звездное племя, он не выдержит еще одних похорон. Да и что-то ему подсказывает, не иначе, как голос Лучехвостой внутри, что ей хотелось бы видеть на своей могиле только самых близких котов, и Ледокол, насколько он помнит, к этому кругу совсем не относится. Так что он не чувствует сильной вины, несмотря на то, что, наверное, должен, и вместо этого сворачивается рядом с Глушиной — все еще молча, не желая тревожить хриплым голосом священную тишину, их укутавшую — утыкаясь носом в густую полосатую шерсть. Подруга большая, как львица, и если не обращать внимание на несоответствие запахов, можно притвориться, что с ним все еще спит Грозохвостка.
Засыпая под занимающееся над деревьями солнце, Ледокол не может не пожелать, чтобы когда он проснулся, все было, как раньше. Но это желание не сбывалось ни разу с момента гибели Серой Кометы, а поэтому никакой особенно сильной надежды в груди новоиспеченного воителя вовсе не теплится.
перемотка
После этого все движется с бешеной скоростью, и, тем не менее, все еще умудряется проходить для Ледокола как будто в тумане. Начиная от проигранной войны с крысами — в которой он не участвовал, оставшийся в лагере, с тебя пока достаточно крыс, сказал кто-то — и заканчивая радушным принятием в лагере одиночек, как старых друзей; и ведь им всего-то нужно было не дать смердящим грызунам перегрызть половину его соплеменников. За что им спасибо, конечно же, однако Ледокол, тем не менее, не разделяет уверенности Алозвезда в светлых намерениях этой компании, как бы ему не хотелось. Любое напоминание о нахождении в лагере чужаков цепляется напряжением за его, Ледокола, шерстинки, и он ловит себя не впервые на том, что следит хотя бы за кем-то из них углом глаза, насколько может себе позволить — воспоминание о самой первой одиночке, которую он увидел на пороге своего дома, будучи еще несмышлёным котенком, неожиданно ярко предстает вместе с матерью, чье отношение было далеко от гостеприимного, и даже мнение Можжевельника, как целителя, не поколебало тогда ее уверенности в собственном мнении.
"Серая Комета не бы одобрила," — гудит в голове Ледокола, и как с этим жить — он не знает. Поэтому прикусывает язык каждый раз, когда хочет поговорить с Алозвездом, хотя стыд за сомнения в правоте предводителя — не единственная причина, почему они с бывшим наставником нынче практически не разговаривают. Но и это тоже отходит на второй план вместе со всеми остальными переживаниями молодого воителя; не то чтобы у Алозвезда сейчас мало проблем, чтобы еще и он накинул ему на голову сверху. Не с тем, что творится сейчас не только с Грозовым племенем, но и с соседскими.
Да и бывший наставник на то и бывший, что не несет больше ответственности за Ледокола.
Поэтому, видимо, он находит себя на поляне, в одиночестве, что стало привычкой, и вылизывающимся с нехарактерной для себя тщательностью, обусловленной глубоким погружением в свои мысли. Единственное, что цепляется за его мозг более-менее осознанно и с периодичностью, так это предстоящий Совет, на который Ледоколу, как новопосвященному в воинское звание, обязательным будет явиться — и теперь он уже не отвертится, да и что за позорище будет?
"Эй, Алозвезд, я, конечно, все понимаю, но мне все еще не особенно хочется ходить на Советы, так что давай мы вместо этого сделаем вид, что меня в племени просто не существует, тем более, что ты наверняка помнишь, чем все закончилось в прошлый раз?"
Не этого от него ожидают, как от сына Серой Кометы, поэтому любое желание сокрушаться над предстоящей перспективой Ледокол запихивает куда-то поглубже, вместо этого планируя, придя на Совет, сесть где-нибудь в уголке, не отсвечивая. И, может, если он потрудится не открывать рот, все пройдет более или менее сносно.
По крайней мере, Ледокол смеет на это надеяться.
