Эхо уже давно привыкла к тому, насколько пестрыми и разномастными являются те, кто ее окружает: за время жизни в племени она, кажется, сумела достаточно глубоко изучить устройство души с ее многогранностью, всегда завораживающе интригующей. Поэтому, пожалуй, ее познаний обычно хватало на то, чтобы не удивляться ярким всполохам эмоций в глазах, невзначай или намеренно встречающихся с ее собственными, а просто тихо и восхищенно ими любоваться, как проявлением чистого природного искусства, которое неспособно устареть и выйти из моды хотя бы потому, что является первозданным и фундаментальным.
Но она по-настоящему удивляется (от чего чуть не подкашиваются лапы), когда смотрит на Лучехвостую и видит в глазах старшей воительницы огонь: и, кажется много-много лун прошло с того момента, когда кто-то в последний раз смотрел так на нее. Старейшина, разумеется, нередко видит в омуте чужих глаз жаркое пламя, но случай, когда оно адресовано самой Эхо, оказывается исключительным. И осознание действительно жжет посильнее огня, и внутри точно что-то медленно и болезненно плавится... Но жар, пусть даже разрушительный, почти злой, все равно не теряет своей сути: тепло остается теплом, и оно не отгоняет, как опасный океанический айсберг разгоняет встреченные на пути корабли, а лишь манит к себе, как мягкий теплый свет керосиновой лампы, оставленной на террасе, манит мотылька, обреченного с того самого момента, когда хаотичный танец света коснулся его трепещущих крыльев.
Трепет. Да, именно этим простым, но отчего-то трогательным словом хочется назвать нечто сумбурное и необъяснимое, распускающееся в груди от надрывно-горячего взгляда Лучехвостой. Привыкай, твердит себе Эхо, ну же, при-вы-кай, скорее, пока не стало слишком поздно, пока не произошло что-то непоправимое!.. Собственные повелительные отчаянные мысли тонут в обжигающем шепоте, касающимся белого уха:
— Я не знаю, чего ты добиваешься, когда подходишь ко мне и делаешь вид, что тебе не все равно, но я не позволю мне душу рвать таким поведением, — душу рвать? Вот чего Эхо никогда не сделала бы по собственной воле, так точно именно этого. Уголки губ болезненно ползут вверх, горечь оседает на языке, тепло за ребрами рассеивается. Ей по-прежнему горячо: внутренне — от сути чужих слов, буквально — от горячего дыхания старшей воительницы. Эхо хочет поднять на нее взгляд холодно-голубых глаз, хочет резко повернуть голову и встретиться с Лучехвостой нос к носу, чтобы не позволить ей выпалить остаток необоснованных обвинений, но вместо этого цепенеет. И продолжает внимать словам: — Я знаю, что ты хочешь подружиться со мной, а потом заманить меня в палатку Старейшин. Так вот знай — ты не добьёшься этого. Я лучше умру, чем буду считать у себя блох! — они стояли так близко, что могли физически ощущать напряжение друг друга; Эхо могла бы поклясться, что в сердце у воительницы бушует еще более злой, жгучий, беспощадный шторм. — Мне действительно больно, слышишь, больно, когда вот так себя ведут. Понимаешь?
Ей - больно? Больно из-за нее?
Осознание оказывается слишком тяжелым — вот-вот под его весом сотрутся в порошок крупицы самообладания. Эхо приказывает себе дышать, отстраняется от Лучехвостой (может поклясться, что продолжает чувствовать ее близость всем своим телом) и все же смотрит на нее: получается почти хорошо. Твердый взгляд должен помочь ее словам найти путь к остаткам здравого смысла, что ютятся где-то у воительницы в голове, — так решает белоснежная кошка.
— Глупая, — бьет наотмашь, захватывая все внимание. И поспешно, чтобы Лучехвостая, ошалев от такой грубости, не совершила очередную глупость, добавляет: — Неужели ты и впрямь считаешь, что я ношу в себе этот корыстный замысел? Все это время мне не было дела до твоего племенного статуса: будь ты хоть старейшиной, хоть несмышленым котенком, — а именно так ты себя сейчас и ведешь, — единственное, что меня по-настоящему будет волновать — это ты. Ты, Лучехвостая, — ей хочется кричать, но выходит почти шепот. Таким тоном рассказывают только самые страшные тайны, и это справедливо теперь. Потому что эти слова — ее сорт покаяния: она зацепилась, прониклась, приблизилась, привязалась. Действительно захотела стать к ней ближе, чем могла себе позволить хотя бы помыслить вот уже столько времени. И да покарает ее Звездное племя, если она позволит мышеголовой Лучехвостой это у них отнять. — Перестань хоть на мгновение быть такой эгоисткой и посмотри мне прямо в глаза. Знаешь, что именно ты там увидишь? — Эхо намеренно удерживает тяжкий зрительный контакт, хотя от гулкого частого биения сердца у нее начинает плыть перед глазами. — Ты увидишь скорбь по нашей предводительнице, а за ней — скорбь по семье, по угасающему прошлому, былым чувствам и свободе. А еще ты увидишь мою храбрость, что позволяет не стушеваться сейчас, и мою внутреннюю силу, которая помогает держаться на лапах даже теперь, когда вслед за огромным потрясением своими словами ты бьешь меня что когтями по сердцу. Ты говоришь, что тебе больно? — и теперь она наступает на нее сама, дрожа всем телом от почти что ребяческого волнения, от невыносимо ярких эмоций, которые пробудила в ней пестрая воительница. — Так знай же, что мне тоже больно, Лучехвостая. Потому что ты, хватаясь отчаянно за свою молодость и статус, все никак не можешь понять одну простую вещь. Я — не бесполезная и не пропащая, — и никогда таковой не была. И не стану до последнего своего вздоха. — Я — живая.
А затем их снова затягивает в водоворот событий: Рыжелист просит их присмотреть за порядком, кто-то приносит весть из целительской о том, что очнулась Диковинка, Можжевельник внезапно вместо себя посылает к Лунному озеру юную Морошечку... Какое-то движение начинается на поляне событие за событием, шаг за шагом, — потому что так нужно. Невозможно замереть в моменте скорби, остановив течение жизни, и не сойти при этом с ума.
Перед тем, как проводить взглядом путников и мысленно попросить у Предков для них легкого пути, Эхо вновь выразительно смотрит на Лучехвостую: мы обязательно продолжим этот разговор, оставшись наедине.
