Претенциозно урезонив Тучегона относительно Метелицы, бессовестно брошенной наставником в лагере и оттого резонно потопавшей искать себе какое-то дело, Зайцелов очень кстати приходит мыслями к собственной, как ни странно, ученице – точно так же оставленной в лагере, но, справедливости ради, оставленной также с железным обещанием о предстоящей вечерней тренировке. Обзаведшийся воспитанницей в столь же молодом возрасте, что и незадачливый союзник по отряду, Зайцелов непрерывно окружает себя опасением, что не справится с возложенной ответственностью, а потому не проходит ни дня, чтобы он не занимался с Зарянкой какой бы то ни было работой; начиная с выполнения домашних обязанностей (он честно не испытывал удовольствия поручать девочке вылавливать блох, но все они этим занимались, так что и для нее исключений не делалось) и заканчивая поставлением боевой техники. Наблюдая, впрочем, за сегодняшним казусом, он приходит к решению проводить с ученицей еще больше привычного времени – правду говорил его собственный наставник про то, что безделье для юнцов самый худший и опасный товарищ.
– Она ещё мелочь... – звучит Тучегон одновременно с этими мыслями, по впечатлению оправдываясь вслед обличающей критике, высказанной Зайцеловом не позднее минуты назад. Ответная реплика решительно им проглатывается, за нежеланием поощрять бессмысленную болтовню, которой он был уже и так сыт по горло. Тучегон, похоже, и сам не находит, что бы еще добавить – и будь Зайцелов чуть зловреднее, чем он есть, вызывающе выгнул бы бровь: "Это все?". Однако заместо он делает вид увлеченного вкушением местного воздуха; голову держит по ветру и, раскрыв пасть, шумно дышит. Этот дуб, с его перевитыми друг с другом корнями и раскидистой шумной кроной, всегда кишел разной мелкой добычей, загонять которую было не нужно – всего лишь притаиться у норки какой-то незадачливой мышки и жрать, когда она сама прыгнет в лапы.
Самое то для ленивой утренней охоты, особенно в такую мерзкую погоду. Правда, не это было основном причиной, почему Зайцелов взял курс именно сюда, как только Тучегон любезно ("Ха-ха.") предоставил ему такую возможность.
Метелица их нагоняет, рассудив, наверное, что нет дальнейшего смысла строить из себя разведчицу. Зайцелов на звук ее голоса поворачивает разве что ухо, занятый больше стратегическим высматриванием незатопленных звериных норок; ему не терпится уже здесь закончить и вернуться в безопасность лагеря, где можно укрыться в тени валунов и не переживать за сохранность собственной шкуры – ибо нападениям сверху коты подвергались гораздо чаще, будучи в полях по одиночке, в то время как в лагере всегда была уверенность, что в случае чего помогут соплеменники. Припомнив к своему мимолетному ужасу, что не проверил ветви дуба на предмет случайно затаившихся там крылатых хищников, Зайцелов вскидывает голову к редкой пока еще кроне. Уши предательски выдают его волнение, вздрагивая на верхушке головы.
– Хомяк? – странным голосом вопрошает Тучегон где-то на его периферии, чем даже сквозь мысли противно царапает слух, и Зайцелов, вновь привлеченный вниманием и вопросительно выгнувший хвост, застает неясную ему картину тучегонова недовольства – у лап его он наблюдает умерщвленную тушку, притащенную, очевидно, Метелицей. Выхмурясь, но решившись в первое мгновение не лезть в чужой воспитательный процесс, воитель готов уже вновь отвернуться – у него есть дела поважнее – когда:
– Приветствие оригинальнее придумать не удалось?
Зайцелов слегка теряется. Он слабо распознает лукавство, и оттого многие вещи воспринимает буквальнее, чем они есть – вот и сейчас, услыхав столь не лестное в сторону не заслужившей это молодежи (справедливости ради, это не ей стоило придумать оригинальное приветствие, а Тучегону придумать оригинальное оправдание своему наставническому произволу), припечатывает быстрее, чем успевает поймать себя за язык:
– Ты и столько не словил за сегодня, Тучегон, – после чего кивает Метелице, одобрительно дернув ухом. Ему искренне верилось, что оруженосцев стоит хвалить, всегда, когда они того заслуживают, и никогда не был скуп на одобрение, ни со своей ученицей, ни с чужими, – Отличный улов, Метелица. Но тебе стоило отнести его сразу в лагерь, а не идти за нами.
Многозначительным взглядом осаждает он Тучегона, желая сбить с соплеменника всю его шутовскую спесь, и прекрасно отдавая при этом отчет, что может хоть дыру прожечь глазами, а желаемого все равно не добьется. Если течение лун не в силах оказалось поменять Тучегона к лучшему, уже ничто не сможет, как бы не ненавидел Зайцелов бросаться в крайности. Еще больше, к слову, Зайцелов ненавидел ставить под вопрос авторитет своей предводительницы – но он, да простят его звезды, не видел причины, по которой такого, как Тучегон, можно было назначить хоть чьим-то наставников; по крайней мере, не в этом возрасте. (На всякое же возмущение в сторону того, что Зайцелов ненамного старше, последует резонный ответ, что он с серьезностью подходит к этой своей ответственности, и никогда не слыл в племени увиливающим от обязанностей раздолбаем; Зайцелов, в конце концов, совсем-совсем не лицемерит).
– Вы охотиться, да?
– Мы охотиться. Меняю хомяка на завтрашние тренировки в маскировке вместо вычёсывания старческих блох, – Тучегон ему подмигивает своим до смешного совиным глазом, так, что Зайцелову на мгновение хочется позорно отвернуться, но такой слабости он себе не позволяет, выдерживая вместо этого пронзительный насмешливый взгляд, – Ой, а ты не должна была заменить сегодня подстилки, охотница на самовыгуле? А насчёт маскировки правда ещё поговорим.
И замолкает, словно о чем-то задумался. Зайцелов поставил бы под сомнение способность Тучегона думать, будь он, опять же, немножко зловреднее – вместо этого смотрит за чужими потугами, лицом выражая лишь только: "Ну что еще?", а мечущимся в стороны хвостом демонстрируя предельное уже нетерпение. Ему начинает уже казаться, что утро это вовсе не закончится, а если и случится такое везение, то в лагерь они вернутся без дичи, однако соплеменник, к зайцеловому скромному счастью, говорит, наконец:
– Как смотришь на то, чтобы разделиться? – тут же сменяя облегчение легкой тревогой, – И в лагерь вернуться тоже отдельно друг от друга? Ученицы на меня сегодня так и падают.
Возвращаясь умом к предыдущему поведению Зайцелова, случится подумать, будто он о таком исходе мечтает, но на деле – не тут-то было. Он представляет мгновенно перспективу возвращаться в одиночестве, будучи, по сути, беззащитным пред небесным куполом, и нервный холод прошивает его вверх по спине, без сомнений выдав бы спутникам, не сдержи Зайцелов свою дрожь. Первый порыв говорит отказаться; пришли мы, мол, вместе, значит и уйдем вместе – однако гордость и страх себя выдать очень быстро его подавляют, давая Зайцелову время на то, чтобы проглотить в горле ком, и отозваться одновременно с движением ушей:
– Без проблем.
Упустив возможность съязвить ("С удовольствием поохочусь в тишине, спасибо.") и тем самым решив, что сделал Тучегону одолжение, он поворачивается к дубовым корням, делая ясным намерение выловить что-нибудь здесь; куда же уходят соплеменник с ученицей он предумышленно не смотрит.
Курс на лагерь он много позже берет из их тройки первым, отягченный парочкой полевок, свисающих из пасти за хвосты.
→ лагерь племени Ветра
