Кто от случая к случаю ропщет на Севера за излишнее, по его мыслям, балагурство – тот, вероятно, не утруждает себя усилием посмотреть чуть дальше собственного носа; либо же и вовсе исконно однобокий, причем неясно до конца, какой из вариантов хуже. Словоохотливый в чужих глазах зачастую вырисовывается простачком без большого ума, оттого, что громче всего гремит именно в пустых сосудах, лучше всего резонирует в ничем не заполненной пещере. Однако Ледник, являясь, ни много ни мало, сыном своего отца, побалтывать любит ничуть не меньше, а оттого знает, как никто – каждое сказанное им слово идет напрямую от сердца, не отполированное фальшивым утешением и не отравленное попыткой слукавить.
Север не произносит вслух того, во что не верит – и поэтому, когда отзывается:
– С ней всё будет хорошо, Ледник. А как же иначе, – Ледник только важно кивает, рассудив у себя в голове: что правда, то правда, по-другому и быть не может. Прыснув же в усы при упоминании сестры, скашивает глаза в ее сторону, демонстрируя тем самым отсутствие нужды в напоминаниях – Грозохвостка всегда, с момента рождения, была у него приоритетом, это также незыблемо и естественно, как потребность в дыхании, или, например, как факт, что речные питаются рыбой. Юноша, впрочем, не любит признаваться в этом даже себе, в безопасности собственных мыслей; вслух – уж тем более, зная прекрасно, что сестрица не преминет этой истиной воспользоваться в собственных целях, дайте ей только прознать.
Зияющий липким сумраком лаз в палатку целителя являет, наконец, силуэты. Ледник, было уже подобравшийся, сдувается вновь очень быстро, не узнав ни в одном из них Можжевельника – огласив поляну тонкими возгласами, из пещерки выкатываются (буквально, не образно) уже знакомые диковинкины котята, за которыми спустя мгновение вырастает и сама вездесущая мать, с выражением суетливости на половинчатой мордочке. Шиповничек, деловитая и бойкая настолько, насколько он ее такой запомнил, без промедлений осаждает Рыжелиста, ничего, как ни странно, не спрашивая, но хвастаясь своей осведомленностью: Каменница, вперед всех побывавшая в лагере, уже успела посвятить их в подробности прошедшей битвы.
– Мы победили! Да-да! Какие вы молодцы! – провозглашает дите простодушно, взывая к мимолетной улыбке – мимолетной по той причине, что следующие слова очень быстро ее прогоняют, подобно тому, как тучи наползают на уже потускнелое солнце; Ледник не уверен, говорят ли похоже, но душа его ощущает себя не иначе, как пасмурно, чтобы там это не значило, – Совсем-совсем скоро мы с Морошечкой будем сражаться с вами!
«Сражаться с вами» ввинчивается, беспощадно и очень больно, прямо промеж ушей – и Ледник, для себя безотчетно, возвращается на оставленное в пепле и снеге поле бесславного боя. Только теперь услужливая фантазия очень красочно пририсовывает на безрадостный серый пейзаж подросших Шиповничек и Морошечку.
К лапам и спине его приливает холод, не связанный никак с капризами погоды, и юноша торопится отогнать от себя эту мысль, как раз вовремя, чтобы обратить внимание на подошедшую ближе Морошечку:
– Привет, Ледник!
– Привет, – откликается он в ответ, польщенный отдельным вниманием к своей, изрядно потрепанной, персоне, и оттого, просветлев как лицом, так и голосом, гнется к котенку пониже. Если он и выглядит неважно – в чем Ледник уверен даже без возможности взглянуть на себя со стороны – то Морошечку это едва ли смущает; она лишь смотрит на него с нескрываемым трепетом, и ровно на мгновение, короткое и острое, он узнает в ней себя, благоговеющего пред победами матери.
«Подумать только, я уже такой старый», – думает он не без насмешливой иронии.
– Вы тоже дрались? – Ледник беспокойно хихикает. Врать о своих несостоявшихся подвигах ему не хочется ровно настолько, насколько не хочется и рассказывать о своем унизительном поражении – так что он выбирает, вразрез своему характеру, многозначительно и скромно промолчать. Грозовое племя пусть и вышло из битвы победителем (ценой, которую язык не повернется назвать справедливой), однако его личная, Ледника битва была, без сомнений, проиграна. И он не сомневается ни на секунду, что стоит только улечься волнениям, как его без дальнейших промедлений призовут к заслуженной ответственности – не оставлять же, и правда, без внимания такой вопиющий позор, – У тебя, кстати, уже кровь запеклась. Если хочешь, я потом могу помочь тебе вылизаться! Я уже помогала Чёрной Полосе. У меня отлично получается!
– Ха-ха, эм, спасибо, конечно, но с этим я справлюсь и сам. Чёрная Полоса, говоришь? – он поднимает глаза от Морошечки с целью отыскать ими указанную воительницу, и, упершись в нее выискивающим взглядом, не может, к своему стыду, подавить прошившую тело дрожь. Ледник все никак не привыкнет к отсутствию у трехцветной глаза, зато научился отворачиваться так, чтобы это не выглядело тем, чем оно является – по крайней мере, пока не присмотришься. А являлось оно, пусть не отвращением, но заподлинно чем-то близким – дискомфортом, быть может, хотя для скручивающихся внутри кишок слово это тоже казалось некорректным. Вкратце говоря, Чёрная Полоса явилась ему, живущему в воздушных замках юнцу, прямым доказательство, что воинская жизнь – это не безопасный пузырь из бесконечных патрулей и веселой охоты, и Леднику, если быть откровенным, не нравится оттенок безнадежности, который придали шрамы ее некогда красивому лицу.
К тому моменту, когда он вновь обращает внимание на Морошечку, той уже и след простыл, что не мудрено, когда вокруг такое количество привлекательных для брызганья луж. Ледник переживает момент ностальгии по беззаботным котяческим денькам, и пока Рыжелист, воспользовавшись столпотворением, описывает племени произошедшее у дуба, проверяет заодно Грозохвостку – не то чтобы, правда, она далеко уходила, ее вес все также неизменно отягчал Леднику плечо.
– Ты как, очухалась хоть немножко? – ласково тычась носом ей в ухо, спрашивает больше риторически, однако часть его надеется все же услышать знакомую браваду сестры – так он знал бы точно, что потрясение от пребывания в огне прошло, – Не вздумай мне тут помирать, самопровозглашенная будущая глашатая.
Следующим его слух что-то режет – знакомое и оттого показавшееся невероятно, бесконечно важным, пока он не понимает с непозволительным опозданием, что слышит ничто иное, но голос матери; Серая Комета, очнувшись от беспамятства, встает не без усилий и тут же принимает обратно роль лидера, верная своим приоритетам. Ледник чувствует себя задыхающимся от облегчения, а еще очень и очень уставшим. Слишком много эмоций, даже для него – а ведь еще только полдень.
– Мама!
Он ожидает, будучи ребенком, что родильница к ним подойдет – но будучи, сверх этого, ребенком предводителя, удивляется, когда его ожидания вдруг оправдываются. Серая Комета приближается уверенно, умудряясь приковывать благоговейные взгляды даже с подпаленной шерстью и вздрагивающими от усилий лапами; оторвав от него Грозохвостку, подтягивает к ближайшей луже, и Ледник следует за ними, пружиня, поверив окончательно, что теперь – вот теперь точно – все у них будет хорошо. Напившись же всласть, сообразив, как был обезвожен лишь при попадании влаги на иссушенный язык, поднимает голову и глядит, изможденный, на свое отражение в луже.
Надо признаться, что он не ошибся. Вид действительно не из приятных.
Позабытый было стыд за себя возвращается снова, стоит увидеть проплешины в шкуре – пусть не от огня, но здорово бьющие по его, Ледника, самолюбию. Приметив через плечо пещеру Можжевельника, он прикидывает, сколько будет топтаться у входа со своим жалким ободранным хвостом; признаться, ему и вовсе неудобна, до зуда под шерстью, перспектива являться к целителю с таким пустяковым ранением. Дыма он хоть и надышался, но заметно меньше, чем та же Грозохвоства, что еще больше укрепляет его уверенность в посетившей мысли – неотложная помощь ему не требуется, а значит он может, воспользовавшись правящей на поляне суетой, скрыться в палатке оруженосцев и упиться, как водой, собственной жалостью к себе. Находиться среди соплеменников делается вдруг невыносимо; словно бы на него все смотрят, и в каждом взгляде он неизбежно наткнется на осуждение.
Он ждет, когда Серая Комета отвлечется – что недолго, учитывая ее озабоченность дочерью, сильнее пострадавшей, а также племенем, обузданным волнениями – и, не то чтобы особо скрываясь, убредает в сторону спасительных стен, которые отстрочат еще хоть немного его неизбежную смерть от стыда.
→ палатка оруженосцев
