- Прости меня, Ласточка...
"Прости меня, Лучехвостая."
Лучехвостая с тихим вздохом в мыслях повторила ту фразу, которую хотела услышать еще раз. С тех давних времен... Но, вскинув голову, кошка лишь вздрогнула, убиваемая эмоциями. Но не сама ли она выбрала этот путь, не могла отпустить то, что давно уже могло перестать насиловать душу? То, что давно следовало забыть, простить, растворить в памяти, словно страшный сон. Кристальная Звезда всегда хотела из своих детей, учеников воспитать нечто великое, лучшее и сильное. Как жаль, что они нуждались не только в силе, но и в любви матери. Или только Лучехвостая не смогла справиться с этим? Не смогла пройти испытание воли. Не без ревности в глазах смотрела она, но это была не та злая ненависть, а скорее грустное и бездонное сожаление, что Кристальная Звезда говорит не с ней. И все же в такой момент, пусть и ревнивый, кошка могла бы улыбнуться тому, что семья вместе, ведь все же это случилось... спустя столько долгих лун. И умиление от слов матери не прошли мимо пестрой, хоть она и не изменилась в выражении морды. Что бы они подумали, если бы она внезапно мягко улыбнулась? Да ежи полетят, земля треснет, прежде чем кошка сможет не побояться своей улыбки. Своих проснувшихся чувств, даже если душа мертва.
- А ведь кроме вас, у меня никого не осталось, - и со страхом поднимая взгляд на свою старшую дочь, мяукнула Кристальная Звезда таким голосом, словно только сейчас осознала ту самую истину, без которой раньше было жить как по ежам ходить. Но смотрела мать так, словно пестрая была невообразимым чудовищем в страшных кошмарах, так, словно сейчас та набросится и разорвет их души в клочья. Кареглазой стало еще больнее. Лучехвостая не хотела быть чудовищем в глазах родных, не хотела быть тем, кто вызывает страх. Больше не хотела. Напротив, сейчас, в такой атмосфере, когда глаза едва ли не слезились от чувств и ненависти к себе, кошка так хотела переписать всю историю... или хотя бы набраться сил обнять свою семью...
"Это так страшно."
Страшно от одной мысли проявить нежность и получить отказ, страшно резко измениться, поменять свое мнение... Простить? Передумать, переписать все чувства... Обнять дрожащей лапой...
- Хоть слово скажи, - не то попросила, не то потребовала черная кошка. В глазах читались такие странные чувства... сожаление об упущенном, мольба о словах... Прощении? Возможно. У пестрой защемило сердце, когда она услышала этот хриплый голос, адресованный себе. По телу будто бы прошла дрожь, хвост нервно дернулся. Сказать? Но что...? Сказать, как больно, как тяжело, как рвется сердце у взрослой, наученной... жизнью? Разве? Сказать... Сказать, что любит? Что прощает? Как сказать эти добрые красивые слова, что она так мало говорила сама своей дочери, идя по той же тропе с Кристальной Звездой? Как подобрать верные, искренние слова, которые так давно хотели вырваться наружу и окрасить эту жизнь в нечто более радостное, чем есть. Боялась. Не могла измениться. Но, может, если прикрыть глаза, если очистить душу, то правильные и верные слова придут, расскажут все, отопрут все запертые двери...? Это ведь семья, ее родная семья. Миндаль, что когда-то с ней, с ней, такой вредной колючкой Лучехвостой пел печальную песню, Зверобой, что всегда пытался разрядить все ссоры миром и терпением. Ласточка, что иногда смела проявить добрые порывы чувств. И ведь это все было для нее, не зря, для нее одной такое отношение! Такое... Слишком поздно воительница разглядела то добро, что несли ей другие, то добро, что даровали ей. Ту скрытую любовь, что она не видела от Кристальной Звезды! Но она была, ведь была, и в таком многом проявлялась, что как она, старшая воительница, не смогла спустя целых шестьдесят лун понять и заметить эту невероятно нужную ей любовь? И только Лучехвостая открыла рот, чтобы сказать дрожащее от всего сердца "я люблю вас", сказать то, что лишь сейчас осознала, что сейчас стало таким особенно важным... Ласточка не выдержала.
- Она не скажет, - ровным, холодным тоном произнесла младшая сестра. Лучехвостая перевела взгляд на нее и лишь сейчас заметила ту ненависть в глазах, которая была адресована ей. Ей. Ей. Воительница сглотнула. И вмиг стало холодно, и вмиг завыл душераздирающий вопль в душе. Словно в холодной воде топили. Даше дышать стало труднее. Хотелось ответить, что она скажет, сейчас, подождите, нет, нет, она не плохая... Выражение морды кошки стало страдающем, на надрыве.
- Она забыла кошачий. Иначе как объяснить то, что она ведет себя, как дворовая псина - не ответить на искренний порыв сестры в такой день, это ладно, даже не посмотреть в глаза матери при таких словах и не проводить отца по чести, даже не заморачивать лапы об его могилу...
Так едко и так знакомо... И в самом деле, это так больно, так невыносимо... Словно носом во все ошибки, что так старалась забыть и опустить. Эти слова, пусть были не более едкие, чем порой вылетали из пасти пестрой, ранили. Рвали душу так больно, так неосторожно, что это можно было сравнить с пожаром на своей шерсти, с укусом здоровой дворняги... И нет, даже это не могло сравниться. Не могло. Это была другая боль, невыносимая, невероятная, хотелось заткнуть уши и кричать от боли осознаний, как она противна в их глазах.
"Замолчи! Замолчи! За-мол-чи! З а м о л ч и ! "
Но Лучехвостая молчала, отчего-то улыбаясь. Улыбалась, потому что это была такая правда, и она была так согласна с ней, что просто тянула губы в тяжелой улыбке. Но рта не могла открыть, не могла выдавить и толику звука, словно бы язык отсох совсем, как и проклятая мерзкая душа. Все ведь так. Так, как говорит Ласточка, так, как думают о ней все. Она такая. Она такая отвратительная.
- Если бы не Диковинка, я бы думала, что у тебя нет сердца.
- У меня его нет, - все также глупо улыбаясь, отозвалась Лучехвостая. Пожалуй, это правда. Ведь если бы оно было, все было бы совсем иначе. Тогда бы она с Диковинкой была бы лучшей подругой, а не той, которая с трудом может припомнить, сколько той лун. Пестрая вздохнула и задрала голову наверх. Небо отвечало невыносимой тишиной. Но слезы, слава Предкам, не вытекли из глаз, а ведь это было совсем близко... Ведь это так больно, признавать свое ничтожество. Зверобой присел у могилы отца. Лучехвостая смотрела на него, пытаясь за время, отданное ей, все же выжать из себя хоть какие-нибудь слова, хотя после слов Ласточки хотелось лишь уйти и скинуться со скалы. И это было вполне возможно, если бы пестрой не хотелось все же вымолвить несколько добрых искренних слов. Потому что они все смогли, а она - нет.
- Прошлое не имеет никакого значения, - сказал наконец Зверобой, поняв, что его старшая сестра не может ничего сказать. - Потому что мы не такие, какими были вчера, луну назад или сезон. Мы живем сейчас, а прошлое пеленой застилает нам глаза! Мы слепые как котята.
И это были такие верные слова, что Лучехвостая незаметно кивнула ему, ведь всю, всю жизнь она жила прошлыми обидами, не смотря в настоящее, не учась настоящему. Лишь прошлой любовью. Прошлой обидой. Прошедшей законченной историей.
- Лучехвостая… Иди сюда, - и протянул лапу. Протянул лапу так, как давно мечтала она о чей-то протянутой ей лапе, чтобы уцепиться и не упасть никогда вновь. И Зверобой это сделал, словно бы почувствовал, в чем она нуждается. В нем словно бы говорил Орел. Такой похожий.... Невероятно. Почему пестрая заметила это лишь сейчас...? – Не бойся и не упрямься. Просто сделай то, что хочет твое сердце. Позволь ему стать твоим проводником…
Из-за слез ей казалось, будто бы позади Зверобоя стоит Орел. Выдумка это или нет, кошка знать не хотела. Она сглотнула слезы и улыбнулась доброй искренной улыбкой. И наконец сделала шаг вперед. Нетвердый, неосторожный, неловкий, словно котенок... Но шаг! Как невообразимо он велик и как ничтожно мал. Лучехвостая двигалась к семье и наконец раскрыла рот.
- Всю свою жизнь я была слабой и не могла простить обиды, что застилала мне глаза. Мне хотелось той самой крепкой семьи, которую я видела в других семьях. Только вот... - Лучехвостая подняла взгляд на Кристальную Звезду. - Только вот я никогда не понимала, что мы - и есть пример крепкой семьи. Мне стыдно подумать об этом лишь сейчас, но... Ты, мама, всю свою жизнь спасала меня, Ласточку, Зверобоя, Миндаля и все племя, давала всем, всем кров и еду. Ты никогда не бросала нас, ты была рядом, укрывала и защищала, хоть и была для меня невероятно далеко. Но ты старалась, чтобы мы все выросли крепкими и прекрасными воинами, и, поверь, твои заслуги были не напрасны. Племя довольно тобой, мы все должны быть довольны твоей работой. Ты сильная, невероятно сильная кошка, и я тобой всегда, всегда восхищалась. Ты, как бы тебе ни было больно, мужественно сражалась со всеми проблемами и неприятностями. Ты невероятна, я восхищена. Моей главной ошибкой было то, что я требовала от тебя любви к себе, хотя даже и не догадывалась, как много, невероятно много ты делаешь. Я хотела простых объятий, в то время как ты своими силами защищала всех наших друзей, всю нашу семью от гибели. И тебе это удавалось на протяжении многих лун, ведь ты жила настоящим. А я прошлым. Смерть Урагана, я помню ее как сейчас. И я не могла и не могу двигаться вперед, когда... Когда нет никого, кто мог бы просто меня прижать к себе, крепко-крепко, - на этой ноте голос у кошки окончательно задрожал, но она продолжала, боясь, что если остановится, то не сможет вновь открыть рот. - Но я поняла, только что, сейчас, что ты, да и вы все, тоже нуждаетесь в этом незаменимом тепле. Когда просто нужно обнять. Когда просто нужно сказать теплое слово, от которого становится так тепло и хорошо на душе, что, кажется, ты сможешь все. И знаете, мы сильные, раз мы все здесь и сейчас. Мы сильные. Мы справимся. Мы сможем. Орел так долго нас объединял, чтобы, когда пришло его время, мы могли бы оставаться близкими друг другу жизнями, могли оставаться незаменимой семьей... Я люблю вас. Какими бы вы ни были. Как бы глубоко, как я, не заблуждались. Я приду на помощь, я стану тем, кто подарит то тепло, я стану той, кто научится говорить добрые, хорошие слова.
Простила.
Отпустила.
Высказалась.
И коснулась лбом лба матери, закрыв глаза.
